Земля для жителей Западной Азии не внешняя форма, геометрическая конфигурация, как для эллина, и не закрытая, непроницаемая поверхность, как для индуса, а открытая его трудом многостраничная, многопластовая Книга. Здесь все становится историей, и художник, как ее творец и одновременно проводник, приникает к ее корням, прослеживает ее «вырастание», как наращивание пластов и слоев субстанции. История рождает глубокое чувство внутреннего, она отзывается голосом сердца, пульсирующего в глубинах плоти. Но это потаенное, как бы очерченное магическим кругом пространство нуждается в постоянном его размыкании и преодолении, обретая свои смыслы в архетипе пути и дороги и в сакральных «стоянках». Магическое циркулирование вокруг озера Байкал, ритуальные перфомансы, связанные с плоскостью его водного «зеркала», со «священной» поверхностью его берегов и «окрестностей», стали для Игоря Ширшкова не только синхронным физическим и художественным жестом, но и глубоко символической акцией, как бы синтезом полярно разведенных позиций –самоуглубления и страстной воли паломника, непрерывно движущегося или возвращающегося к «святому месту».
Уход из мира цивилизации оказывается в акциях художника парадоксальным способом не только возвращения в мир, но также и качественным преобразованием этого мира. Пространство его пластического существования становится тождественно психическому, физическому и нравственному состоянию (пресуществляясь в экстатическое сгущение
энергии субъекта, как при сновидении). Оно реально приобретает черты космоса в образах «космического алфавита» Игоря Ширшкова, где старое время исчезает, аннигилируется и где субъект полностью сливается с объектом, указывая на связь рельефа субстанции, пространственных мифологем Байкала с кардиограммой человеческого сердца и ориентиров его голоса. Это развитая повсюду субстанция создает абсолютно новый мир буквально с той же минуты, когда человек узнает о ее существовании, но первым шагом к ней является опознание этой субстанции в самом себе на путях внутреннего сосредоточения. Мир, открывшийся перед художником, - это космос переходов, где растение движется, как животное, а минерал истончается в дух, а дух в свою очередь закрепляется в знаках, в «следах присутствия» художника в мире. Этот мир периодически светлеет и проясняется, когда Всеединое бодрствует, и темнеет, когда оно засыпает. Пространство знаков, переживаемое Игорем Ширшковым, лишь внешне отождествляется с плоскостью –в реальности оно состоит из спусков и подъемов, оно изгибается, как синусоида, то создавая внутри себя ниши, впадины, плоскости самососредоточения, то возносясь из этих ниш вверх, трансформируясь в пики гор, как сферы особого просветленного состояния Земли, вещества и человека. Здесь глубина как бы выворачивается в вышину, открываясь ритуальным «текстом», заложенным в генетике художника, и это пространство не только осязают внешними органами и созерцают
умственным взором, но, главное, воспринимают сердцем, диктующим свой собственный ритм. Паломничество в магический мир Байкала, в его зазеркалье, которое традиционно совершает Игорь Ширшков с момента своего рождения, - это поиски Единого, где каждый миг уникален и
неповторим, ибо в вечном потоке Перемен ничто не повторяется, где в точку стягивается Вселенная, а в мгновение –вечность.

Искусство Игоря Ширшкова –несомненно, поэтика вечных и неизменных начал жизни, проходящая как катарсис через хаос и алогичность, ведущая в конечном счете к аскетичным иконологическим образам. Вечное в его искусстве проявляется в ритмическом возвращении одних и тех же структур –фундаментального алфавита, манифестирующего рождение и пределы человеческого сознания, генерирующего первосхемы истории и бытия и сближающего в нашем постмодернистском сознании знаки Каббалы, геометрию Платона и супрематизм Казимира Малевича. И в этом проявляется основная идея его творчества –идеал единства Духа, который, как в магических зеркалах, отражается в судьбах мира и человечества, в
судьбах отдельных личностей –в пронзительных перфомансах художника на «территориях» его искусства, где он всегда остается равным самому себе. Рассматривая композиции художника, мы переживаем весомость иных измерений, мир «тонких» форм, его конкретность и реальность. Мы пробуждаемся от гипноза жизни и обретаем возможность видеть сквозь ее «маски и фантомы», скрепляя в синкретической акции «живое» пространство с «текстом». Возможно, здесь возникает встреча с архетипом текста и знака, с Х. Л. Борхесом, с французскими постструктуалистами р. Бартом и Ж. Деррида, переживается древнейший миф –миф о Мире как о Книге, столь свойственный культурной памяти Азии, где письмена начертаны прямо на земле. Возможно, это тактика освобождения Письма, его расколдовывания через цитирование и повторное начертание «текста-ролика» пространства Байкала бескорыстной молитвой искусства. Словно ископаемый свиток, словно древний манускрипт рассматривается живопись Игоря Ширшкова на закате нашего тысячелетия. Знаковое искусство художника не только вспоминает, но и предсказует, уподобляя живопись тайнописи, отсылая его «Алфавит» к «космической азбуке» Велимира Хлебникова. В этой художественной системе ищет себя не что иное, как язык универсализации и уничтожения всяческих границ, язык сближения живописи, музыки, слова и жеста, где внутреннее непосредственно переходит во внешний мир. Это глубокое чувство органики и единства живет в каждом атоме живописи Игоря Ширшкова, вступая в постоянный диалог с историей, переживая ее конкретность и транслирую универсальные смыслы.